Anais

Триста страниц абсурда


Предисловие автора

       Написание критической статьи к произведениям Эдуарда Мухутдинова оказалось для меня непростой задачей. Человеческая симпатия, возникшая в процессе нашей переписки, сильно мешала мне принять решение о том, какой должна быть эта статья. Так, было бы наивным рассчитывать на публикацию статьи «разгромного» характера, и, следовательно, передо мной стояла задача извлечь из произведения только самое лучшее, не заостряя внимания на его недостатках. Именно с этой целью я предприняла попытку лучше ознакомиться с творчеством Эдуарда Мухутдинова, прочитав, помимо готовящегося к публикации «Перекрестья» и нескольких небольших рассказов, почти 300 страниц романа «Мечи Эглотаура».
       Это произведение дало мне, наконец, то ясное представление о характере творчества Мухутдинова, которого я добивалась. Но представление это оказалось в острейшем противоречии с тем, которое хотелось получить, поэтому окончательное решение о характере статьи было принято лишь после недельных размышлений и не без внутренней борьбы.
       Я отдаю себе отчет в том, что нижеследующая статья может быть расценена как несправедливая и даже оскорбительная; понимаю, что ни о какой ее публикации не может идти речи. Однако мои амбиции в плане последнего не столь сильны, чтобы заставить меня писать то, чего я не думаю, скатываясь до неприкрытой лести, ибо только самый беспардонный льстец, сделав по поводу творчества Эдуарда Мухутдинова те же выводы, что и я, был бы способен создать нечто хвалебное. Для меня это невозможно.
Анаис

Не плодите сущности без необходимости.
(Бритва Оккама)

       Творчество молодого писателя Эдуарда Мухутдинова, по всей видимости, не заслуживало бы никакого обсуждения, не неси оно в себе черты, ставшие уже характерной приметой современной русской литературы.
       За период конца ХХ века литературная Россия не дала миру фактически ни одного громкого имени, ни одного произведения, имеющего сколько-нибудь реальные шансы пережить испытание временем. Политические события, произошедшие в стране за последнее десятилетие, привели к тотальному упадку не только отечественной литературы, но и русской культуры вообще, а декларируемая государством свобода творчества, исключившая всякую цензуру и фильтрацию публикуемых произведений, заполонила прилавки книжных магазинов огромным количеством литературного «мусора», начиная «самиздатом» и кончая беллетристикой самой низкого пошиба. Эдуард Мухутдинов как писатель представляет собой своеобразное зеркало современности, и мы считаем необходимым взглянуть на его произведения именно с этой позиции, так как положение, создавшееся на настоящий момент в русской литературе, заслуживает самого пристального внимания, без которого ее оздоровление невозможно. Кроме того, понимая исключительную важность проникновения в суть сложившейся ситуации самими писателями, мы намерены посредством данной статьи заставить их задуматься, не рассчитывая, впрочем, на пересмотр ими всего своего творчества.
       В настоящее время Эдуард Мухутдинов является автором, по сути, всего одного достаточно крупного произведения: это роман-фэнтэзи «Мечи Эглотаура». Выбор жанра не случаен: фэнтэзи — лучшее прибежище для выражения абсурдных идей, дающее возможность автору выплеснуть на бумагу (или экран монитора) порождения своего бездеятельного, скучающего разума, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы придать произведению хотя бы самый примитивный смысл. Таким образом, наделять роман внутренним содержанием предоставляется читателю; однако, если читатель обладает нормальным логическим мышлением, такая задача окажется ему не по силам. «Мечи Эглотаура» — это сплошное (и намеренное) отрицание логики, вызывающее на первых страницах легкое недоумение, а в дальнейшем — нарастающую скуку.
       Сюжет произведения весьма прост и обнаруживает черты ярко выраженной шаблонности и подражания аналогам. Очевидна связь с «Властелином колец» Толкина: завязка (формулирование конечной цели) — основная часть (описание пути к цели, приключения) — финал (достижение цели). Однако на этом и еще ряде мелких моментов сходство с Толкином заканчивается, ибо Мухутдинов — писатель прежде всего русский. Бьющую в глаза русскую характерность романа автору не удается завуалировать ни англицизмами (дварфы), ни иностранным происхождением некоторых имен. Следует отметить, что сознательно не являясь русским патриотом, Мухутдинов одними «Мечами» перечеркивает весь свой антипатриотизм, которым в обычной ситуации склонен бравировать. В отрыве от России, от русского понимания роман, и без того крайне бедный смыслом, превращается вообще в несвязанный набор фраз: именно так воспримет его любой иностранец. Эту особенность можно проиллюстрировать многочисленными эпизодами. Частое употребление русских пословиц, поговорок, крылатых выражений делает честь эрудиции автора, однако сложно себе представить, например, понимание иностранцем следующей фразы из третьей главы: «Нездоровье пропало внезапно, словно корова поработала своим знаменитым инструментом». Кроме того, автор, достаточно неплохо владея стилистикой, наделяет своих героев самой разнообразной манерой вести беседу, в силу чего перевод прямой речи на другой язык встречает практически непреодолимые препятствия. Приведем в пример цитату из первой главы «Мечей»:
       «— Жверь, ежли захотет, самы разные обличья могет принимать. Давеча пымали цуцика одного, ни фига говорить не мог, токо рычал и зенки вылупливал, да жевалки щерил на всех подряд. Связали его, да под караул. За знахарем послали. Дык, пока знахарь добирался, жверь ентот веревки сгрыз, волком оборотился, служивого зарезал и убег. Знахаря назавтрева нашли в лесу без кишок. Ась?»

       В этом коротком отрывке, понятном только русскому человеку, мы находим целый комплекс принципиально непереводимых структур. Перед нами мешанина из шаблонного старорусского (служивый, ась, ентот), современного жаргона (ни фига, могет), митьковщины (дык), искаженных старческим шамканьем либо сокращенных слов (жверь, ежли, самы, пымали) и характерных русских словосочетаний (зенки вылупливал). Даже хорошо знакомый с русским языком зарубежный читатель скорее всего не поймет ни единого слова из приведенного фрагмента.
       Таким образом, «Мечи Эглотаура» — роман прежде всего русский и для русских. Учитывая общий упадок культуры в стране, можно сказать, что именно сейчас Россия как никогда испытывает необходимость в молодых талантливых авторах, способных вернуть отечественной литературе должный уровень, содействовать просвещению читателей, развивать их мышление и учить правильному эстетическому восприятию. Попытаемся же разобраться, какие ценности и идеи подарило нашему соотечественнику перо Эдуарда Мухутдинова.
       Сюжетная линия сводится к следующему: главный герой, потерявший память, внезапно попадает в некий загадочный мир, населенный, наряду с людьми и животными, множеством мифических персонажей, часть из которых взята из западной мифологии (эльфы, гномы, дракон), а часть является изобретением автора (тбписты). На протяжении всего произведения герой находится в пути, надеясь в конечном счете найти кого-либо, кто помог бы ему излечиться от амнезии. По дороге он вступает в контакт с различными существами, выслушивает монологи, подвергается опасностям, пьет самогон и т. д. Роман не закончен: добравшись до конечной цели, герой выясняет только роль, которую он призван сыграть в этом (по-видимому, иллюзорном) мире, однако по-прежнему остается в полнейшем неведении относительно своего прошлого.
       Следует обратить внимание на один момент: даже при очевидной банальности сюжета оставалась вероятность, что роман окажется сильным произведением. Примитивность основной линии могла быть скрашена динамичностью событий, увлекательностью приключений, выпуклостью образов, глубиной и оригинальностью мыслей. Но в «Мечах Эглотаура» ничего подобного нет.
       Прежде всего, главная и фатальная ошибка автора заключается в полной его неспособности раскрывать характеры персонажей. В романе — что в определенном смысле феноменально — не определен даже характер главного героя, от лица которого ведется повествование. Роман по этой причине можно даже отнести к разряду уникальных, поскольку рассказчик, выступающий в роли посредника между читателем и действующими лицами романа, оказывается близок и понятен читателю даже в известных своей схематичностью детективах Агаты Кристи, где такая цель, как раскрытие характеров, преследовалась в последнюю очередь, оставляя приоритет за логическим ходом расследования. Причины такой «уникальности» «Мечей Эглотаура» представляются нам следующими. Эдуард Мухутдинов, создавая своего героя, по каким-то причинам (мы обсудим их ниже) «забыл» наделить его чертами нормального человека, в результате чего получилось странное существо, обладающее ограниченным набором стандартных реакций, удивительно пассивное и равнодушное, с ослабленным страхом смерти, не способное анализировать ситуацию, много и без причин пьющее и практически лишенное эмоций. Единственное четко идентифицируемое чувство главного героя сводится к чувству юмора, но ироничный стиль повествования, также как и остроумие отдельных фраз, не спасают положения: после нескольких десятков страниц однообразные остроты приедаются. Сопереживание главному герою для читателя исключено, поскольку сопереживать нечему: Хорс ведет себя, как человек, вполне удовлетворенный случившимся: он не преследует никаких целей (цели ему пытаются приписать, но это не удается — на протяжении всего повествования цели существуют сами по себе, а Хорс — сам по себе), не страдает, не отчаивается, хотя иногда оказывается подвержен приступам раздражения. Правильнее всего было бы сказать, что главный герой развлекается, устав от длительного безделья; для него попадание в неизвестный мир — большая удача, поскольку не приходится напрягать мозг, изобретая себе развлечения. Приведем авторскую оценку ситуации, вложенную автором в уста Хорса:
       «И снова я тащился неизвестно куда, неизвестно кто, неизвестно зачем. Да, конечно, цель путешествия была, — это я понимал, — найти кого-нибудь, кто поможет вспомнить прошлое. Даже если придется идти до короля, коли он — единственный такой. А вдруг подобное не под силу никому?
       В конечном счете, настоящей целью стало нечто большее, нежели просто возвращение памяти. Что именно — пока сложно сформулировать, но я надеюсь, что со временем удастся. Те немногие неуловимые слова, что позволяют выразить мысль, словно витают вокруг, как и сами обрывки мысли, еще не сложившейся окончательно. Кто знает, когда это произойдет? Ха! Мировой вопрос! Когда высохнет океан? Когда птицы разучатся летать? Да, сэр, слова-с...»
(Именно слова, в которых должен был бы быть намек, но его нет, поскольку намекать не на что — прим. А.).
       Мир, в который попадает главный герой, ни в коей мере ему не враждебен, скорее наоборот. Персонажи, с которыми сталкивается Хорс, так же безлики, как и он сам; единственная разница заключается в том, что если некоторые поступки Хорса все же объяснимы, то действия остальных напрочь лишены всякого смысла. В качестве иллюстрации приведем фрагменты из описания встречи главного героя с группой фрагов.
       «— Мы — фраги, — сообщил старец и уставился на меня, видимо, ожидая похвалы, одобрения, благоговения или, на худой конец, испуга. Ничего так и не дождавшись, он повторил: — Мы — фраги.
       — Ну и что, — озадаченно спросил я. — Мне что, плюхнуться вам в ноги?
       — Для начала это было бы неплохо.
       — Не дождетесь.
       — Ну ладно, нет так нет, — разочарованно протянул старец».

       (Приведенный диалог поражает своей абсолютной пустотой: читатель не в состоянии почерпнуть из него никакой информации ни о фраге, ни о Хорсе — прим. А.)
       «Старик изучил ее, облизнулся, что мне очень не понравилось, затем снова обратил на меня колючий взор мелких глазенок.
       — А ты кто? — спросил он.
       — Вошь, — пошутил я.
       — Хм.»

       (Нетрудно предположить, что смысл «шутки» Хорса сможет постичь разве что человек, в совершенстве владеющий логикой кретина — прим. А)
       «— ...Ты не можешь не знать своего имени. Но ты говоришь, что его не знаешь. Из чего я заключаю, что ты лжешь. Но ты не лжешь. Вывод: ты не лжешь, и в то же время лжешь.
(Диалектический тезис из уст дикаря? — прим. А) Понятно?
       — Не-а, — замотал я головой
(Серьезные повреждения мозга или невнимание? — прим. А.).
       — Поясню. Ты думаешь, что не знаешь. Но твое тело помнит.
       — А! — догадливо. Потом я усомнился: — Что помнит?
(Неконтролируемый приступ амнезии? — прим. А)
       — Имя.
       — Как может тело помнить имя?
       — Как луна знает свой путь?..»

       (Если, задавая фрагу глупые вопросы, главный герой имеет целью паясничанье и намеренно несет околесицу, то, поскольку у него нет никаких причин так поступать, подобная трактовка превращает диалог дураков в диалог шизофреников — прим. А).
       «— Всю жизнь я считался великим. Но сегодня вдруг понял, что ничтожно мал. Все величие, — старик поднес к лицу сложенную щепоть и резко сдул несуществующую пылинку, — пшик! Каково! Узнать это на закате лет, такого не пожелаешь и врагу.
       Архстухар молча задымил трубкой, я же собирался с мыслями и пытался не замечать ошарашенных взглядов фрагов и Жули.
       — Ну и... что же дальше? — прокашлялся я наконец.
       — Дальше? Дальше я поменяю имя, в наказание самому себе за годы безупречной гордыни, да, именно так. И назовусь Рахтану — что значит Утративший Величие. Оставшиеся лета проведем мы в поисках причин, позволивших столь долгое время оставаться в непростительном неведении истины. Если только не найдется иного, более приемлемого пути. Верно?
       — Верно, верно, — закивали старцы»

       (Столкновение с неисследованным явлением привело ученых в такое расстройство, что они посыпали головы пеплом и удалились в пустыню замаливать грехи... Ну что можно сказать о таких ученых? — прим. А.)
       К довольно забавным выводам приводит анализ главного женского персонажа «Мечей» — принцессы Жюльфахран. Пожалуй, наиболее подходящим объяснением поведения этого действующего лица является представление о нем как об определенным образом запрограммированном автомате, некоторые из логических блоков схемы которого иногда дают локальный сбой. Обладая фиксированным набором реакций, этот автомат, как правило, хорошо предсказуем: бранные слова или неэкономичный расход спирта вызывают характерное мигание контрольных лампочек и включают соответствующее звуковое сопровождение; направленный взгляд приводит к небольшому перегреву батарей и изменению цвета внешнего покрытия; в обычной ситуации машина нуждается в управлении другой машиной (в данном случае Хорсом), а будучи предоставлена сама себе, действует механически, согласно указаниям встроенного автопилота. Последнее хорошо иллюстрируется эпизодом с болезнью Хорса: приведем фрагменты.
       «Жюли положила ладонь на лоб спутнику и снова расстроилась
(видимо, забарахлил только что отремонтированный энергоблок — прим. А.). От Хорса жара шло едва ли не больше, чем от костра, он весь горел, и все равно дрожал в ознобе. Несколько раз уже Хорс впадал в бред и говорил какие-то непонятные слова. Жюли смогла уловить только что-то вроде «телефон», «бодун», «аллах», а другие не разобрала, слишком невнятно были они произнесены (несовершенство дешифратора либо засорение системы распознавания звуковых сигналов — прим. А.)».
       «Сейчас далеко не уйти, подумала Жюли
(на основании чего машина выдала такое решение? Сбой программы или неопределенность начальных условий? — прим. А.). Но с утра надо бы найти место, более подходящее для того, чтобы провести несколько дней, пока Хорс не выздоровеет или хотя бы не придет в себя. (понятие физической смерти по забывчивости конструкторов не было заложено в машину — прим. А.)
       Жюли поправила покрова, которые Хорс сбросил, когда метался в бреду, вытерла с головы горячечный пот и следы стаявшего снега. Потом девушка устроилась поближе к пламени, так, чтобы быстро дотянуться до Хорса, завернулась в его еще сырое одеяло, обхватила себя руками и постаралась заснуть
(завидная невозмутимость для человека, естественное поведение для автомата — анализ ситуации и выдача оптимального для данных условий решения. Впрочем, будь на месте машины человек, он предвидел бы дальнейшую ситуацию и принял меры по ее предотвращению, чего не смог сделать механизм — прим. А.).
       Снег за ночь затушил костер и засыпал угли так, что откапывать их уже не было смысла. Повсюду намело сугробы, и Жюли ощутила промозглый холод, что само по себе казалось тревожным признаком. Хорс разметался в бреду, и сейчас лежал наполовину открытый; он до сих пор пылал жаром, снег, попавший на кожу, быстро таял и стекал вниз. Часть одежды стала мокрой и холодной
(нормальный человек, даже не врач, пришел бы в ужас и рвал на голове волосы, кляня себя за халатность. Но не автомат — прим. А.).
       Жюли собрала вещи, разложенные для просушки и сменила влажные. Затем принялась собираться. Это оказалось делом недолгим. В сумки полетели котелок, остатки мяса и трав, несколько последних веток хвороста нашли свое место у луки седла.
       Самое трудное было — усадить Хорса в седло
(посадить больного, находящегося без сознания, на коня! — такая безумная идея могла родиться либо в мозгу садиста, либо в искусственном «мозгу» машины, жестко запрограммированной на перемещение конкретного объекта из одного места в другое — прим. А.)».
       «Лошади встали на дыбы; Жюли не удержалась и больно упала на землю. Подняв глаза, она с огорчением и досадой
(установлен крайне узкий диапазон воспроизводимых эмоций — прим. А.) увидела, что Хорс тоже лежит на земле (закономерный результат, неучтенный несовершенной схемой аппарата — прим. А.). Он пока еще не пришел в себя (было бы удивительно, если бы пришел — прим. А.)».
       «Хорс метался и бредил, постоянно потел и временами дрожал в ознобе. Жюли уже начала бояться за его рассудок; если мужчина выживет, то может повредиться умом после такой болезни
(еще одно подтверждение тому факту, что в памяти машины практически отсутствует информация о смерти — автомат учитывает смерть как один из возможных, но маловероятных вариантов: призрачная угроза рассудку Хорса представляется ей куда более реальной — прим. А.)».
       «Да, Жюли очень нравился Хорс, вызывал в ней бурю противоречивых чувств... Она сразу поняла, что он чем-то отличается от всех встреченных ранее людей, хоть и трудно понять, чем — но отличается... Жюли вспомнила свои ощущения, когда карабкалась по его телу из пропасти. Ее бросило в дрожь, вогнало в краску даже в тех критических обстоятельствах, она чувствовала его мышцы и кожу, тепло тела сквозь слои одежды. И сейчас Жюли снова покраснела
(встроенный в Жюли обработчик событий пытается проанализировать степень сексуальной привлекательности находящегося рядом бессознательного объекта и на основании этого рассчитать дальнейшие действия. Напряженная вычислительная работа приводит к перегрузке батарей и выделению тепловой энергии, вследствие чего изменяется цвет перегревшихся элементов — прим. А.)
       Он спас ее. Она обязана спасти его. Такое решение явилось результатом долгих размышлений
(расчеты маломощного процессора все же увенчались определенным успехом. На экране высветился предлагаемый алгоритм, осталось нажать «execute» — прим. А.).
       Сходным образом действуют и все остальные персонажи Мухутдинова. Каково же объяснение этого факта, почему попытка автора вывести на страницах романа захватывающий калейдоскоп героев заканчивается полным провалом? Ключ к пониманию ситуации, как это ни странно, дает сам автор — вероятно, ненамеренно — в послесловии к «Мечам». Приведем его полностью.
       «Я не ставил прямой целью обрисовать характеры моих друзей, которые стали прототипами многих персонажей данного повествования. Поэтому в любом сходстве поведения, речи и особенностей стиля того или иного существа с реальным человеком я не виноват...

       Уже самое начало содержит в себе противоречие. Наличие прототипа так или иначе подразумевает заимствование описываемых черт характера у конкретного человека. Поэтому не может идти речи о «невиновности» автора в обнаруживаемом сходстве его персонажей с кем-либо из его друзей — в этом случае автор безусловно «виновен». Однако беспокойство Мухутдинова по этому поводу напрасно, поскольку ни один характер в его романе не обрисован. Персонажи «Мечей» — не живые люди, а лишь их бледные подобия, сходство которых с друзьями автора сводится, по-видимому, к нескольким сходным поступкам или цитатам.
       «Если что-то кому-то не нравится, здесь я тоже не виноват. Надо же реально смотреть на вещи, в конце концов. И в этом случае Хорс со своим неизлечимым бзиком никому не поможет, даже несмотря на все его несомненные преимущества в плане физическом, магическом, духовном и образовательном, а также многочисленные достижения в области науки, техники, религиозной и культурной жизни общества... Ну вот, загнался».

       Совершенно верно. Ведь никакими «несомненными преимуществами» Хорс не обладает; он бесполезен, бездеятелен, безразличен и потому вызываемое им на страницах романа всеобщее восхищение абсурдно в своей основе.
       «Моя глубокая благодарность всем, кто стал — вольно или невольно — прототипом героев романа за их активное, хотя временами и неизвестное им самим, участие. Ежли кто-то из читателей увидит в ком-то из героев самого себя, гордись — ты настоящий тбпист, и не надо прикидываться... А, это уже было. Ну, в общем, тогда считайте, что и вы вошли в число участников подблагодарственной группы».

       Здесь мы вплотную подошли к «теории ТБП», которой автор придает огромное значение. Секта «тбпистов», описанная в «Мечах Эглотаура», суть узкий круг, компания друзей Мухутдинова. Приблизительный смысл ТБП излагается автором в одном из своего рода «Приложений» к роману, однако в наши намерения не входит обсуждать эту теорию. Достаточно будет сказать, что постулаты теории, заимствованные из разных источников, ни новизны, ни глубины ей не придают, что ставит ТБП в один ряд с сотнями псевдотеорий, получивших широкое распространение в постсоветский период. ТБП — продукт того хаоса идей, который возник на рубеже двух последних десятилетий как следствие бездумной ломки устоявшихся традиций и отрицания старых ценностей во имя новых, но еще не созданных. Более сорока политических партий, разгул всевозможных религиозных течений и сект, повальное увлечение восточной философией и абсурдизация науки (о последнем прямо говорит Мухутдинов) — все это характерные приметы пресловутого «смутного времени», следствия растерянности и в то же время разнузданности, царящей в больном обществе. К сожалению, Эдуард Мухутдинов до мозга костей отравлен влиянием этой среды, и вырваться из нее, как и большинство его современников, не в состоянии.
       Помимо явных внешних признаков (экономического упадка, обнищания масс, ослабления влияния державы на мировые процессы), «смутное время» сопровождается глубокими изменениями в психике индивидуумов, повсеместной деградацией, резким снижением интеллектуального потенциала населения. Среднестатистический гражданин в условиях смуты теряет способность даже к самоанализу, не говоря уже о том, чтобы проникать в психологию окружающих его людей. Последнее, впрочем, вообще теряет для него смысл как возможная цель: крайний индивидуализм под маской «защиты прав человека» исключает рассмотрение другого индивидуума как равного себе. Самоизоляция и самолюбование, приводящие к вывариванию человека «в собственном соку», резко ограничивает для него возможности объективного познания и непредвзятой оценки окружающего мира. Вот почему Хорс, предпринимая в романе Мухутдинова жалкие своей примитивностью попытки идентифицировать таинственный мир как порождение собственной фантазии, терпит поражение. Не будучи в состоянии понять себя самого, он не имеет возможности предложить реальную концепцию того, что видит вокруг. Герой оказывается в положении ребенка, владеющего ограниченным объемом данных о сущности человека и пытающегося эти отрывочные сведения натянуть на реальную картину незнакомого мира. Неуклюжие потуги Хорса в этом направлении заведомо обречены, вплоть до того, что на них попросту не стоило тратить время.
       Ограниченность автора, неспособность его к самоанализу естественным образом переносится и на другие персонажи романа. Не понимая самого себя, он точно так же не может вжиться ни в чей образ. Поэтому все действующие лица «Мечей» наделены в точности теми же чертами, что и главный герой, более того, им присуща не их часть, как предполагает Хорс, стремясь низвести ситуацию до своего убогого понимания, а все они в комплексе. Каждый новый персонаж, выводимый автором в процессе повествования, является практически точной (за исключением несущественных деталей) копией предыдущего. Поэтому после трех первых контактов Хорса с существами, населяющими мир, в который он попадает, дальнейшее развитие событий перестает представлять хоть какой-то интерес для читателя и может быть, безо всякого ущерба для произведения, безжалостно отсечено.
       Однако автор с завидным упорством продолжает на протяжении почти трехсот страниц плодить все новых и новых героев. Выглядит откровением тот факт, что практически все они, как выясняется из «приложений», имеют реальный прототип. Вероятнее всего, как уже говорилось, «прототипичность» у Мухутдинова сводится к цитированию и ассоциации реальных событий с вымышленными. Только при таком раскладе у «прототипов» может возникнуть «узнавание» себя или своего знакомого на страницах «Мечей». Обращение к столь большому количеству «прототипов» косвенно указывает на бедность фантазии автора, когда дело касается человеческих характеров: не будучи в состоянии полностью «создать» яркие образы, он пытается черпать их из реальной жизни, и хуже того — действует в исключительно узком спектре (близкие друзья). Можно смело сделать вывод, что автору катастрофически не хватает жизненного опыта, а скомпенсировать его недостаток остротой мышления, смелостью предположений, проницательностью или другими качествами ему не удается. Объяснить это можно обычными для современных россиян пассивностью, апатичностью, ленью, зацикливанием на собственных внутренних проблемах, отгораживанием себя от внешнего мира, «уходом в глухую защиту».
       Однако роман написан, и в ближайшее время ожидается издание еще одной вещи Эдуарда Мухутдинова — короткого рассказа «Перекрестье», представляющего собой своего рода предисловие к очередному роману. К сожалению, это предисловие совершенно недвусмысленным образом обещает читателю в дополнение к уже имеющимся тремстам еще столько же, а может быть и больше, страниц абсурда. В «Перекрестье» мы видим то же «машиноподобие» героев, ту же непоследовательность действий (автор не потрудился объяснить их даже себе), с той лишь разницей, что в рамках короткого рассказа все эти моменты не успевают по-настоящему надоесть читателю. Но поскольку за вводным рассказом должен последовать роман, данное «упущение», скорее всего, в кратчайшие сроки будет ликвидировано.
       Подводя итог всему вышесказанному, мы должны обратить внимание на еще одну принципиально важную с нашей точки зрения деталь. Профессия писателя — не развлечение, это, помимо всего прочего, огромная ответственность. Писатель способствует развитию мышления читателей, воспитывает их и направляет. Поэтому Эдуард Мухутдинов со своей склонностью к абсурдизации всего и вся безусловно вреден. То влияние, которое его роман может оказывать на недостаточно зрелый, не окончательно сформированный литературный вкус, вне всякого сомнения, не относится к категории благотворных. Конечно, не стоит драматизировать ситуацию: скорее всего, книги Мухутдинова, пополнив запас сотен аналогичных «творений» кое-как распродадутся и забудутся. Однако, если автор все же способен понимать бессмысленность того, чем он «осчастливил» соотечественников, то что же он выиграет от публикации своих произведений? Ответ прост: удовлетворение личных амбиций.
       Трагедия нашего общества, трагедия современной русской культуры, разрушенной губительной философией крайнего индивидуализма, проявляется практически во всем: мы видим торжество бездарности, беззащитность таланта, стремление людей выдвинуться во что бы то ни стало, не давая себе труда проанализировать последствия своего самовыдвижения для общества, не желая думать, имеет ли это самовыдвижение смысл. Для Эдуарда Мухутдинова не было бы гражданским подвигом, но было бы естественным с точки зрения каждого честного человека поступком в настоящий момент отказаться от публикации своих произведений, поскольку это никому, кроме него самого, не нужно. Возможно, впоследствии, после упорной работы над собой и своими книгами, он и мог бы заслужить право называться писателем. Но глядя в лицо фактам, можно с большой долей уверенности предположить, что Мухутдинову подобные рассуждения глубоко чужды, ведь психология его — это психология индивидуалиста, озабоченного благополучием только своего ближайшего окружения. Более того, растрачивая себя на бессмысленные умствования, подобные изложению ТБП, Мухутдинов, вместо того, чтобы прийти к лучшему пониманию человека, и, как следствие, повысить уровень своих произведений, сознательно мешает себе это сделать. Увлечение Мухутдинова детской игрой в «тбпистов», в случае приобретения ею затяжного характера, грозит весьма неприятными последствиями, а именно остановкой интеллектуального развития, формированием мировоззрения, заводящего в тупик, с последующим неуклонным снижением мыслительных способностей. Литературное будущее Эдуарда Мухутдинова в этом случае — будущее классического временщика со всеми его атрибутами.
       Конечно, не исключено, что автору удастся скорректировать свое мировосприятие, недостатки которого могут быть обусловлены его молодостью, недостатком информации, скудным жизненным опытом, чрезмерной доверчивостью и т. д. Но окончательный выбор — за ним.
 
07 февраля 2000 г.,
СПб