© Copyright (C) Юрий Никитин
nikitin.wm.ru
frog@elnet.msk.ru
В лето 6488 Владимир вернулся в Новгород с варягами. И послал к Рогволоду в Полоцк сказать: "Хочу дочь твою взять в жены".
И пошел на Ярополка в землю Киевскую.
"Начальная Русская Летопись"
Хмурый воин пропустил Ингельда вперед и плотно закрыл за ним дверь. В комнате сутулил над столом широкие плечи тяжелый человек. На стук двери оглянулся, на Ингельда взглянули острые глаза его дяди, конунга Эгиля. Суровое лицо, словно вырезанное из камня, было мрачным.
- Сядь,- велел он тяжелым голосом.- Я позвал тебя для очень важного разговора. И пусть ничьи уши не услышат моих речей!
Ингельд насторожился, но сердце в предчувствии опасности и крови забилось радостнее. Он ощутил, как в сильном теле просыпается яростная жизнь, по коже забегали щекочущие мурашки.
- Клянусь Валгаллой!
Он осторожно присел на край скамьи. Конунг некоторое время смотрел на свои огромные ладони на столешнице, медленно стиснул пальцы. Кожа натянулась и побелела на костяшках, сухо заскрипело.
- Догадываешься, зачем тебя призвал?
- Я видел хольмградского конунга Вольдемара. Он прибыл из Царьграда. Стал старше, выглядит зрелым мужем. Ты решил дать ему помощь?
Эгиль с досадой стукнул кулаком по столу:
- Мы не ромеи, чтобы нарушать клятвы. Вольдемар выполнил все, о чем договаривались. Он присмотрел за Олафом! Тот взматерел, научился многому. Вроде бы даже замечен базилевсами. Да-да, у ромеев сейчас правят два брата. Олаф уцелел в самый трудный первый год.
- Ну,- осторожно вставил Ингельд,- Олаф мог и сам...
- Вряд ли,- рыкнул Эгиль.- Олаф отписал мне, что Вольдемар не раз спасал ему жизнь. Вообще просит относиться к хольмградцу, как к собственному сыну!
Ингельд терпеливо ждал. Жилы на лбу конунга напряглись, синяя вена на виске часто-часто дергалась. Дыхание с шипением вырывалось сквозь стиснутые зубы.
- Олаф не вернется?
- Пока не хочет. Он даже написал, что готовится принять эту... эту веру рабов!
- А Вольдемар уже принял?
Эгиль зло стукнул кулаком по столу. Посуда подпрыгнула.
- Этот хитер как лиса! Хотя такой может менять веры чаще, чем портянки - я таких за полет стрелы насквозь вижу! - но и то остался в своей, славянской... Или русской. А Олаф - дурак! Он ежели примет, то уже не откажется. Ему, видите ли, честь не позволит! Эх, ладно. Пей мед, слушай внимательно.
Ингельд послушно отхлебнул из кубка. Вкуса не ощутил, сердце колотилось о ребра в ожидании подвигов, звона железа, дальних походов на драккаре, рева пожаров и страшных криков жертв.
- Все слышали, как я обещал дать войско конунгу Вольдемару. И я дам! Не бесплатно, конечно. Мы договорились о плате. По две гривны с каждого киянина! А Киев - город очень богатый. Конунг Вольдемар хочет использовать нас в своих интересах и... интересах Гардарики. Да, мы беремся помочь. За то, что он присмотрел за Олафом в Царьграде, я обещал... да, обещал! Но ярлы меня не поймут, если не возьму с Вольдемара хорошую плату. Но и о плате, как я уже сказал, договорились. Ярлы довольны. Теперь дальше. Есть еще наши интересы! Мои и... теперь твои, племянник. Они превыше всех остальных.
Ингельд дернулся:
- Дядя... разве не Олаф должен был повести наших людей в помощь Вольдемару?
Конунг помолчал, а когда заговорил, в голосе были злость и восхищение:
- Конунг Вольдемар оказался даже сильнее, чем я ожидал! Он не только присмотрел за Олафом. Сумел превратить его в лучшего друга. Олаф хольмградцу предан больше, чем родному отцу.
- Дядя,- воскликнул Ингельд потрясенно,- что ты говоришь?
- Ну,- признался конунг нехотя,- может быть, я перегнул. Во всяком случае, Олаф стал совсем другим. И не думаю, что на него так уж подействовала империя. Я там тоже бывал, но мне все как с тюленя вода. На мужчин больше действуют примеры других мужчин, чем красоты чужих стран. Я ему доверяю во всем, кроме Вольдемара. Слово, данное Вольдемару, не нарушит, даже предложи ему корону всех наших северных стран! Даже корону Римской империи. Ты все понял?
Глаза Ингельда заблестели. Неужто удастся обойти даже Олафа? Суровый и недоверчивый Эгиль доверяет ему больше, чем собственному сыну!
- Я выполню все,- сказал он как можно тверже.
- Войско поведешь ты. Но кроме основного задания... у тебя будет еще одно. Как водится, гораздо более важное. Если их братоубийственная война разгорится как следует, можешь в нужный момент ударить на Вольдемара.
- Дядя! - воскликнул Ингельд.- Нас по возвращении забросают камнями! Это позор, это противно воинской чести...
- Мальчишка,- рявкнул конунг. В голосе было больше презрения, чем гнева.- Воинская честь обязательна только для простого воина. Что бы мы, конунги, делали, если бы честь не привязывала их к нам крепче цепей? А вот когда дело касается вождей, то они должны действовать так, как нужно нам, стране. У простого воина честь одна, у ярла - другая. Ну, а конунг вовсе стоит над законами. Он должен считаться только с реальной силой... Поймешь позже, жизнь научит. А пока что запоминай. В Полоцке сидит наш родственник - князь Рогволод с сынами и дочерью. Он древнейшего рода, скальды ведут его род от самого Одина, он в кровном родстве с сильнейшими конунгами Севера. Сыны у него - настоящие львы, а дочь - красавица, какой свет не видывал.
Глаза Ингельда загорелись. На него засматриваются даже замужние женщины, красив и отважен, но какой викинг не мечтает о красавице за морем?
Конунг усмехнулся:
- Попробуй. Такая жена сделает честь любому королю. Запомни: Рогволод - свеон, поможет каждому соплеменнику, если тот обратится за помощью. Вдвоем с ним свалишь победителя, кто бы им ни был: конунг Вольдемар или конунг Ярополк. Но сперва дай им обессилить один другого. И пусть положат в битвах как можно больше своих людей.
- А эта дочь Рогволода...
Конунг досадливо дернул плечами:
- Она на выданье, но гордый Рогволод скорее отдаст за тебя, сына конунга, чем за любого из князей Руси. Он их считает безродными и никчемными. Так что здесь забот особых у тебя не будет. Думай лучше о деле!
- А мне можно будет попробовать...
- Сделать! - сказал конунг жестко.- Такой возможности давно ни у кого не было. Русы уже не пропускают нас через свои земли, как было раньше. Даже в Царьград приходится ездить кружным путем. А тут ты с большим войском окажешься в самом сердце славянских земель Киевщины! Быть там и не воспользоваться - для норманна непростительно.
- Я сделаю, дядя. Клянусь Тором! Штрангуг...
- Штрангуг не понадобится. Вы идете в русские земли открыто. Открыто, бок-о-бок с этими лапотниками из Хольмграда, ихнего Новгорода, врываетесь в Киев... Ясно?
Ингельд кивнул. Русские города не удавалось захватывать, как получалось в Британии, Франции, по всей Западной Европе. Иногда прибегали к хитростям: под личиной купцов, спрятав оружие под мехами, добирались до далеких городов на Днепре, а там, устроив ночью штрангуг, пытались захватить города... Но так удавалось лишь в маленьких городишках, где и дружин-то не было. Киев внезапным налетом не возьмешь... Зато какая блестящая возможность войти в город с обнаженными мечами!
- Говорят, никто не брал Киев из чужеземцев,- прошептал он.- Спасибо, дядя! Спасибо за возможность показать себя.
- И разбогатеть,- улыбка конунга была волчьей.- Разбогатеть, не просто ограбив богатейший город, а захватив его! Как предки Рогволода захватили и удержали Полоцк. Ведь из его земель Рогволод создал целое полоцкое княжество! Создал, укрепил, расширил... И теперь там сидят и правят люди нашего корня!
Римская империя... Папа Бенедикт VII стоял у окна и рассматривал ночной Рим. На фоне темно-синего неба чернели залитые лунным светом мрачные башни, высокие стены. Слева виден поднятый мост, а внизу изо рва, наполненного затхлой водой, высовываются острые колья... Дальше каменные громады домов растворяются во тьме, все как один мрачные и толстенные, с узкими окнами, закрытыми массивными железными прутьями.
Где ты светлый, шумный Рим времен республики и даже первых императоров? С той поры, как под ударами боевых топоров Алариха пали ворота Вечного Города, мир содрогнулся и никогда уже не был прежним. Рушилось незыблемое. Оказалось, что Вечный Город можно взять штурмом и разграбить точно так же, как и другие города. И с тех пор его действительно брали и грабили не раз.
С той поры и начали строить на развалинах вместо прежних светлых домов, полных солнца и простора, эти тяжелые дома, больше похожие на крепости. Пока не дошли до этих каменных чудовищ, ощетинившихся копьями, зубьями, клыками, лезвиями. И понимаешь, до какого же отчаяния довели бесконечные бои несчастных жителей!
Здесь, на Латеране, выросла крепость, такие же крепости на остальные холмах: Лавентине, Капитолии, Квириналии... Между ними - дома-крепости, лавки-крепости, сараи-крепости!
Римская империя! Когда-то римлянам даже собственную армию не разрешалось проводить вблизи Рима. Сулла первым нарушил закон, вторым Цезарь... Как давно это было! Или недавно? Всего через пятьсот лет после Цезаря свои войска в Рим ввел гиперборей Одоакр и сбросил с трона последнего западноримского императора Ромула!
Бенедикт VII сел в кресло, повернулся к окну. Мысли кружились, толпились в черепе. Мелькнула среди них одна, которую он тщетно пытался выловить среди множества. Римская империя... Она пала, но город Рим остался для всех символом мироздания и порядка. По чести, римские завоевания несли жестокости и крови не меньше, чем дикие парфяне или свирепые кельты, но в покоренные области вместе с властью Рима приходило римское право, инженеры строили превосходные дороги и акведуки, сразу за армией являлись юристы, администраторы, архитекторы, строители...
Да, после падения Рима темные стороны его власти были забыты. В воображении образованных и необразованных людей, которым остались труды римских поэтов, историков, юристов, Рим встает как сверкающее видение культуры и справедливости. Как символ того, чего сейчас нет, но обязательно должно быть!
За века народы привыкли к Риму. Привыкли, что право и справедливость в мир исходят именно оттуда. Но власть императоров пала, зато жива и крепнет власть духовная, власть над душами людскими. Здесь живет папа римский, духовный глава всех христиан на свете. Всех, где бы они ни находились! Здесь живет наместник бога на земле, потому народы и ныне должны получать приказы как жить из Рима. Только уже не от императоров, а от папы. От него, Бенедикта VII.
Отворилась дверь, бесшумно вошел грузный мужчина. Расшитая сутана скрывала фигуру, но все же было заметно, что он очень силен, крепок, а шрамы на левой щеке выдавали натуру скорее воинственную, чем кроткую.
- Звали, ваше преосвященство?
- Да. Ты у нас слывешь знатоком славянского мира?
- Коль это было поручено мне...
- Что у нас там сейчас? - прервал Бенедикт VII.
Епископ пристально смотрел на владыку церкви. Тот все еще смотрел неотрывно в окно, и нельзя было угадать, что именно хочет узнать из жизни огромного и наполовину скрытого мира славян.
Власть римского папы мощно распространялась по всему свету. Уже германские императоры признали его власть, уже престолы Франции и Британии склонились перед ним, уже могучие волны христианизации пошли через страны и континенты, ломая и погребая непокоренных под обломками. Центр этой мощи - в Риме, в папском дворце на Латеране, в этой комнате, у ног этого человека, из рук которого даже всесильные императоры с трепетом принимают короны!
- Славянское государство хорватов,- сказал епископ,- недавно признало нашу власть. Там принято христианство по латинскому обряду. Двенадцать лет тому приняло нашу веру и власть и Польское государство. Особо стоит отметить в этом нелегком деле чешского князя Болеслава, на дочери которого Доброве и женился польский князь Мечислав I, или, как его зовут ляхи, Мешко I. С Добровой в Польшу было переправлено за наш счет огромное количество наших священников, три обоза богослужебных книг...
- Я слышу сожаление в твоем голосе, сын мой,- строго сказал Бенедикт.- Это все вернется сторицей!
- Да, конечно,- пробормотал епископ.- Но сколько священников и церковной утвари проглотили богомерзкие полабские славяне... Но остались язычниками.
- Жертвы не напрасны. А Доброва... это не та распутная баба, о которой по всей Германии ходили легенды? Она, кажется, вдвое старше своего мужа?
- Да,- подтвердил епископ почтительно,- но укреплению веры это не вредит. Напротив! Многоопытностью в делах распутных она уже оказывает влияние на политику великого князя польского, его бояр и даже слуг.
- Добро. А что с неистовыми лютичами?
- По прежнему люто бьются с другим объединением славянских племен - бодричами. Зато Германия, помогая то одним, то другим, постепенно захватывает их земли. Резко возросло влияние среди всего прибалтийского славянства центра Ретры! По всему Поморью. Это всеславянский культовый центр...
Как он и ожидал, Бенедикт сразу насторожился.
- Еще одна попытка объединения?
- На этот раз с их божеством получилось. На очереди - объединение враждующих племен. К счастью, их силы равны, битва длится уже лет двести... Надо успеть, ваше преосвященство.
Бенедикт посерел лицом. Щеки сразу обвисли, он сгорбился еще больше. Появление всеславянского божества нарушит хрупкое преимущество сил Рима! В Польше и Чехии тоже славяне, еще могут сбросить чужую для них веру Христа. Тем более, что о ней знают пока что князь да бояре, а простой народ еще молится своим древним богам. А там и Германия, что мечтает сбросить тяжелую руку Рима, попытается вывернуться!
- Что сделал Мешко?
- Вступил в союз с германским императором, ударили на лютичей с двух сторон. Те сейчас вынуждены сражаться на севере и западе, а тут еще на помощь христианским властителям пришел венгерский король Стефан I. Увы, язычники все еще сильны и свирепы. Даже кое-где потеснили христианских королей.
- Им никто не помогает?
- Подозревают малую помощь со стороны Руси. Однако вряд ли, Русь слишком далека.
- Надеюсь... А Чехия? Впрочем, в Чехии вера Христа укрепилась давно. Болеславу Чешскому языческий бог не так страшен. Он остался в стороне, так ведь?
- Истинно так,- подтвердил епископ, досадуя на проницательность престарелого папы, что в душах далеких северных королей читал как в раскрытой книге.
Вошел монах. На серебряном подносе держал кубки с освежающим напитком. Бенедикт рассеянно отхлебнул, не чувствуя вкуса:
- А что у восточных славян?
- После того, как на Руси погиб язычник и свирепый воин Святослав, великий князь, то в Киеве, столице восточнославянских племен, княжит его сын Ярополк. Он христианин, и, самое главное, принял крещение из рук нашего священника!
- Кто священник? - быстро спросил Бенедикт.
- Патер Вайт. Знающий сын ордена бенедиктинцев.
Бенедикт VII мгновение раздумывал, сказал сожалеюще:
- Была допущена ошибка... Мы давно могли насадить на Руси христианство. Княгиня Ольга после плохого приема в Константинополе отвернулась от них. Более того, она посылала посольство к германскому императору с просьбой дать Руси веру Христа и прислать епископа! Но Оттон I, вообще-то религиозный фанатик, тут медлил непростительно. Русское посольство больше года ждало при его дворе! А епископа все не мог назначить. Было утеряно еще много драгоценного времени, пока отыскали кандидата - монаха Либуция. Для этой цели его и посвятили в епископы для Руси. Но и этот лодырь, став епископом, все тянул с отъездом, предавался пьянству и блуду, пока не заболел и не околел...
Епископ кивал под мерные слова Бенедикта, который просто размышлял вслух, вспоминая и перебирая упущенные возможности. После смерти Либуция прошел еще год, пока определился другой кандидат - Адальберт из братства монастыря святого Максимина, но и тот не спешил с отъездом...
Впрочем, Адальберта понять было можно. В Константинополе скончался русофоб Константин VII, которой так плохо принял княгиню Ольгу, и воцарился Роман II, который тут же постарался загладить дурость своего предшественника. Между Константинополем и Русью отношения изменились к лучшему. Русь снова заколебалась, готовая примкнуть к любому из миров: Риму или Константинополю...
- Адальберт все же выехал,- напомнил Бенедикт тяжело,- но слишком поздно. А Господь показывает, как важно не опаздывать! Случилось то, чего никто не ожидал. Адальберт был готов к проискам Константинополя, сопротивлению его сторонников, борьбе за крещение всей Руси, но нашу дочь княгиню Ольгу отстранили от власти, победу одержало язычество!
Епископ напомнил почтительно:
- Адальберт был чересчур груб. Он навязывал нашу веру на Руси слишком жестко...
- Это в его характере,- согласился Бенедикт сокрушенно.- Но это искупается его пламенной верой. Слушай, брат Мартин! Ты не должен повторить его ошибки. Поедешь на Русь к Ярополку ты. Отбудешь немедленно. Ярополк - католик, но это лишь половина дела. Нужно помочь ему окрестить всю Русь!
Епископ побледнел, словно уже оказался среди снежных просторов Руси:
- Боюсь северных варваров...
- Не трусь. Мученический венец там заработать непросто. Руссы по своей природе воинственны и свирепы, но славянское окружение уже смягчило их нрав. А сами боги славян без ревности приемлют других богов. Надо только выказывать уважение вере русов и славян.
Епископ отшатнулся:
- Но как я тогда смогу?
- Ты ж не Адальберт с его прямотой и невежеством? Умей доказывать преимущество веры в Христа.
- Это непросто,- пробормотал епископ в затруднении.- По Руси немало бродит проповедников из Константинополя! Эти хитрые греки умеют вести сладкие речи, щеголять ученостью. Нам с ними тягаться в коварстве трудно.
- А надо. Боюсь, русы станут склоняться на сторону Царьграда. Но есть и еще более грозная опасность!
- Какая?
- Быстро растет влияние сарацинской веры.
- Я выеду завтра же утром,- решительно сказал епископ.
- Через неделю,- уточнил Бенедикт.- Дадим в помощь священников, мощи святых, реликвии, книги. И - во славу Христа!
Под ярким весенним солнцем через северный лес двигалось пешее войско варягов. Прошлым летом здесь была дорога, так уверяют проводники, но после осенних дождей, лютой зимы и весеннего половодья дороги приходится не только торить заново, но и разведывать. Завалы и буреломы, ощерившиеся к небу выворотни расположились на месте прошлогодних дорог так, будто их туда бросили с начала времен.
Владимир с Ингельдом и проводником шли впереди. Местный охотник смотрел на норманнов с великим удивлением. Жизнь прожил, но не знал, что есть люди, говорящие на другом языке. Не знал он, как выяснил Владимир, что на свете есть кони - звери, похожие на безрогих лосей, но люди наловчились на них ездить и возить тяжести, не знал о коровах, что не убегают, живут бок-о-бок с людьми, у коров люди берут молоко, сметану, сыр, масло... Охотник стал допытываться, что такое сыр и масло, после чего Владимир подумал лишь, что откуда здесь коню взяться - двух шагов не пройдет по завалам да буреломам. Это человек живет везде...
По ночам землю подмораживало, но с утра весеннее солнце уже нагревало головы и спины. Конунг в последний момент расщедрился: вместо пяти тысяч человек дал восемь. Викинги хоть и видели коней, но верховой езды не знали, от коней шарахались, зато в пешем переходе через лес показали себя так же хорошо, как умели выказывать в бою.
Когда наткнулись на довольно богатую весь, Владимир велел собрать все подводы, посадил три десятка викингов, запрягли лучших коней, и маленький отряд отправился впереди войска. Сам Владимир ехал верхом. Ингельд косился завистливо, клялся научиться держаться в седле, когда остановятся на сутки-двое.
Когда с холма показался Новгород, они уже обогнали основное войско на два суточных перехода. Владимир бросил Ингельду:
- Пойдешь со мной?
Глаза хольмградца безумно горели, по лицу пошли красные пятна. Таким Ингельд не видел его даже перед поединком с Олафом. Сейчас новгородец часто дышал, грудь вздымалась как море в час прилива, его распирала долго сдерживаемая - почти три года! - ярость и жажда мести.
- Сколько людей взять?
- Хватит и десятка. Но назови самых быстрых!
Ингельд кивнул понимающе:
- Не хочешь, чтобы твои враги ушли?
- Боюсь этого,- признался Владимир.
Ингельд взглянул с еще большим уважением. Хольмградский конунг боится не боя, а что враги убегут, сдав город без сражения. Такой конунг заслуживает славы. За ним пойдут самые яростные воины, а сам конунг достоин прозвища Вольдемар Кровавый Меч!
- Я отберу самых отважных,- пообещал он.- И быстрых.
Они выждали, когда к городским воротам потянулись телеги из весей, где везли свежую рыбу, туши забитых оленей, мешки с мукой и зерном. Захватив две подводы, что тащились особняком, быстро зарезали несчастных весян, Владимир с Ингельдом взяли вожжи в руки, а викингов спрятали в мешки, высыпав зерно в грязь и забросав прошлогодними листьями.
Ингельд ворчал, ему досталась тесная одежда селянина, вдобавок обильно забрызганная кровью. Владимир умудрился зарезать двоих, не уронив на одежду не капли.
- Если спросят,- утешил Владимир,- сошлись на меня. Я скажу, что побил тебя за плохое... ну, плохое поведение.
- Я скажу, что твою жену увел! - вызвался Ингельд злорадно.
- Ну, моих жен увести трудно. Их у меня больше десятка...
Но помрачнел, ибо сладкую плоть его женщин сейчас терзают чужие руки. Даже тех женщин, кто в дальних весях. Истекают слюнями счастья, что завладели его женщинами, женщинами князя! Уже только эти мысли заново придают силы их плоти. Его женщин жаждут еще и потому, что тем самым попирают его и возносят себя. Разве не все войны ведутся для того, чтобы жадно сорвать одежду с женщин соседа?
Стражи ворот еще дремали под утренним солнцем. Владимир боялся, что будут взимать плату за въезд, тогда проверят что везут в мешках, но в Новгород еще не докатился обычай взимать мзду за все и со всех, а мостовую пошлину уплатили еще поселяне.
Им махнули равнодушно, поленившись сдвинуть задницы с прогреваемого солнцем местечка, и две подводы въехали в город. Ингельд с любопытством глазел по сторонам, Владимир сидел насупившись, капюшон надвинул на лоб, пряча глаза, руки сунул под мышки, ежился. Страж на выезде из ворот в город сказал сочувствующе:
- Лихоманка бьет? Пьете, дурни, болотную воду...
Владимир кивнул, пряча лицо. Страж наверняка знает его в лицо. За три года в Новгороде что могло измениться?
- Вернешься,- продолжил страж,- выпей меду и пропарься хорошенько! А то подохнешь, кто нам зерно возить будет?
Он захохотал, потом вдруг на лице появилось подозрение:
- Эй, что-то в тебе такое... А ну, покажь свое свинячье рыло!
Владимир приготовился стегнуть коня и понестись в город, но как на зло впереди на улице показался целый отряд. Они шли на смену ночной стражи, все выспавшиеся, здоровые, сильные, готовые разнести вдрызг что угодно и кого угодно.
- Тебе рыло мое ничего не скажет,- пробормотал Владимир. Краем глаза он увидел, как подобрался Ингельд. Рука викинга скользнула под сидение, где прятал меч.
- Все же покажи! - настаивал страж.
С неожиданной легкостью он вспрыгнул на колесо, быстро приподнял капюшон. Его глаза выпучились. На лице было изумление. Он раскрыл рот для вопля, Владимир сказал жестко:
- Молчи! Иначе сейчас умрешь!
Страж опустил глаза, острие ножа касалось его живота. Страж выпустил воздух, покачал головой:
- Княже... Да ты что? Мы ж тебя все время ждали! Да ты только кликни... нет, я сам кликну, мы все за тобой куда велишь!
Владимир ощутил, как гора свалилась с плеч. Он шепнул:
- Когда услышишь крики от княжьего терема, скажешь всем, что я вернулся. А пока никому, понял?
Страж закивал радостно:
- Понял. Посадник и его люди спят долго, возьмешь тепленькими. Это не мы, новгородцы, что встаем с петухами!
- Ты догадлив,- одобрил Владимир.- Быть тебе десятником!
Страж соскочил на землю, Владимир хлестнул коня. За спиной слышал облегченный вздох Ингельда, что едва не сдул его с повозки, а потом чей-то голос:
- Эй, Корыто, чего сияешь как ромейская денежка?
И голос стража:
- У меня праздник, Микуна. Да и тебя скоро пригласят...
Когда подъехали к воротам княжеского терема, Владимир слез, постучал. Открылись не ворота, а калитка сбоку. Дюжий заспанный страж смерил его недружелюбным взглядом. Владимир ощутил облегчение, чужак. Даже одет по-киевски. Посадник местным не доверяет, взял свою охрану.
- Зерно привезли,- сказал Владимир понуро,- как и было велено.
Страж проворчал:
- Леший вас задери всех... Чего тут так рано встают?
Пока отворял ворота, сердце Владимира прыгало, вот-вот что-то помешает, не может везти так долго. Страж на воротах узнал и не выдал, хотя мог бы заработать неплохо, но сейчас уже одни враги!
- Давай помогу,- вызвался он наконец. Ингельд с сомнением смотрел, как Владимир исчез во дворе, там слышались голоса, подошел кто-то еще, наконец ворота медленно распахнулись. Ингельд пересел на переднюю телегу, поспешно погнал коня на середину двора. На ухабе тряхнуло, мешки двигались, в иных даже слышалось ворчание. Ингельд начинал усиленно сморкаться и чесаться, зевал с волчьим завыванием.
Подводы пошли к крыльцу. Страж от ворот недовольно крикнул, махнул в сторону подвалов, куда, мол, дурачье, прете, повернулся закрывать ворота. Пока управлялся со створками, сонно совал засов в железные уши, Владимир уже с мечом в руке прыгнул на крыльцо:
- Ингельд! Со мной, а остальным рубить всех, кто с оружием!
В сенях было тихо, пронеслись наверх по широкой лестнице. На втором поверхе попался крупный мужик с двумя ножами на поясе. Одет по-новгородски, но заспан по-киевски, и Владимир без сожаления воткнул на бегу меч в бок, побежал, не оглядываясь на хрипы.
На третьем поверхе у дверей двое играли в кости. Владимир и Ингельд бросились как волки на овец. Ни крика, ни звона мечей, даже не дали упасть - оба трупа подхватили и опустили на пол без стука. Переглянулись, хищные и с растущей жаждой убийства, грянулись в двери.
В просторной спальне ложе было близ окна. От грохота взметнулось роскошное одеяло, открыв две головы: рыжую мужскую и женскую с распущенными волосами. Мужчина закричал, вскочил, голый и трясущийся, с тонкими ногами и отвислым животом.
- Наместник? - рявкнул Владимир страшно.
- Наместник...- ответил мужчина дрожащим голосом.- Боярин Вырвидуб... меня ставил сам великий князь Ярополк! Вам отрубят головы...
Владимир с силой ударил его кулаком в лицо:
- Нет больше такого князя!
Наместник рухнул на пол, корчился, выплевывая кровь и завывая от ужаса. Ингельд хищно прыгнул на ложе выпачканными в грязи сапогами. Женщина пыталась забиться в угол, но сильная рука викинга ухватила ее за волосы. Ей было не больше семнадцати, распущенные волосы падали до пояса. Она сразу ударилась в слезы, пыталась руками закрыть наготу.
Владимир следовал за наместником, переворачивая его пинками. Сапоги уже ступали по крови, а Ингельд с хохотом накручивал на кулак роскошные волосы, повернул девку так и эдак, наслаждаясь властью, когда в его руках не только ее тело, но и жизнь. Наконец, распаляясь, нагнул ее, заставив упереться руками о край ложа, хищно ухватил сзади.
Сапог Владимира достал наместника под ребро. Хрустнуло, тот хрипел, выплевывал крошево зубов в красной слюне. В коридоре послышался топот, звон железа. Наместник с надеждой повернул голову.
Ворвались два викинга с обагренными мечами. Владимир указал на Вырвидуба:
- Этого привязать, чтобы он видел свою женщину... Надеюсь, это его жена, а не полюбовница. Потом можете поиметь ее за своим ярлом.
Один кивнул с готовностью, другой засмеялся:
- Конунг! Мои уши больше ласкают хрипы умирающих, чем сладкие стоны женщины!
Он выбежал вслед за Владимиром. Уже по всему терему слышались душераздирающие крики, вопли, звенело оружие. Снизу потянуло гарью, Владимир бросил коротко:
- Беги вниз! Всякого, кто начнет жечь, карай на горло. Это теперь наше, понял?
Викинг опрометью бросился вниз. Кроме хрипов умирающих он хотел слышать и звон монет! Придется останавливать, а то и убивать своих же берсерков, у которых звериная жажда разрушения сильнее благородной страсти к обогащению.
К полудню город был в руках Владимира. Вместе с посадником схватили с десяток его помощников, тиунов, челядь. В Новгороде, по мере того, как ширилась весть о возвращении их князя, поднимался радостный крик. Новгородцы, без нужды схватив ножи и топоры, бежали к княжескому терему.
Владимир велел выкатить из подвалов на улицу бочки с вином. Город был захвачен без единого убитого новгородца, а за теремом на холме местные плотники спешно ставили помост, укрепляли колья. Волхвам Владимир отдал двух младших детей посадника, а жену и малолетних дочерей викинги утащили в свой лагерь.
На взмыленном коне во двор ворвался всадник. Соскочил на землю, побежал в развевающемся плаще на крыльцо. Двое викингов обнажили меч, заступили дорогу. Владимир распахнул руки:
- Это свой... Войдан, что тебя задержало так долго?
Он улыбался, но глаза были холодными. Войдан, не заметив отчуждения, обнял, хлопнул по плечу:
- Я знал! Я знал, что ты вернешься! Задержало? А я жил в селе Панаса, у меня ж люди Ярополка отобрали здесь все. Почему не сообщил, что идешь?
- Я поспел бы раньше гонца,- объяснил Владимир.- А где Тавр?
- Он еще дальше, в бегах. Ярополк звал его на службу, но Тавр его не признал великим князем. Теперь прячется в лесах. Я уже послал за ним.
Владимир ощутил, как с сердца свалился камень. Есть же еще настоящие люди! Верные слову, долгу, чести... Правда, может быть они не столько верные слову, как хитрые? Пока не увидят его трупа, не поверят, что он побежден? Хотят быть с более сильным... Но не это главное. Важнее, что есть люди, которые и в тяжкую годину оставались верны. А уж почему верны, это важно для простого человека, но не для политика.
- Значит, и Панас...
- И Кремень, и другие изгои. Не говоря уже о волхвах, боярах новгородских. Это твой город, Владимир. Даже те, кто называл тебя робичем, теперь пойдут за тобой. Люди Ярополка слишком много обид чинили новгородцам.
- Ну, это нам на пользу,- Владимир раздвинул губы в знакомой Войдану волчьей усмешке.- А Добрыня?
- Тот с малой дружиной, аки печенег, кочует по весям. Ярополк с ним справиться не может, тот больно хитер, все воинские уловки знает, полжизни провел в Диком Поле. Но и Добрыня на людей Ярополка не нападает, не дразнит. Так у них и застыло: ни мир, ни война. Похоже, тоже ждет твоего возвращения. Иначе пошел бы к Ярополку, тот звал на службу: обещал и боярство оставить, раз уж отец пожаловал, и земель прирезать.
Тавр прибыл часом позже, на пару шагов опередив Панаса и Кремня. С той радостью как обнимали, Владимир ощутил, что его воспринимают не как князя, новгородского или великого, а что пока дороже - как потерянного и найденного сына.
Тавр всегда одевался скромно, но сейчас Владимир ощутил, что на этот раз простота идет от бедности. Как и исхудавшее лицо, голодный блеск глаз, темные пятна обморожения на щеках.
- Разбирайте свои дома и земли обратно,- сказал он со щемом в сердце,- и еще угодья предателей...
Войдан равнодушно кивнул, Тавр отмахнулся:
- Заберем. Ты говори быстрее, какие у тебя силы? Что можем успеть, пока Ярополк дознается?
Войдан остро взглянул на Владимира:
- Я заметил, что варяги никого из города не пускают.
- Твои уроки,- кивнул Владимир.- Пусть Ярополк пока видит сладкие сны. А мы окропим победу, посадник накопил хорошего вина, и до утра решим, на что хватит сил...
Тавр перехватил понимающий взгляд Войдана, кивнул. Даже возмужав и взматерев, князь не говорит, как Ярополк, "я", а только "мы".
Солнце пошло к закату, ветерок стих, воздух был теплый, чистый, напоенный запахами пробуждающейся земли. Народ, празднично одетый, стягивался на площадь, где все еще стучали топоры. Новгородские умельцы помост поставили прочный, а колья вбили оструганные мастерски, с правильно заостренными кончиками.
От терема послышались крики, ругань. Тащили посадника, его помощников. Один кол поставили выше других, как раз для того человека, кто волею Ярополка был выше всех в Новгороде.
Добровольные помощники принесли лестницы. Десятки рук схватили пленных, потащили наверх. Двое орали и отчаянно сопротивлялись, а посадник повис в грубых руках, глаза его закатывались.
- Погляди сверху на свой город,- приговаривали ему почти ласково.- Ты ж был выше всех, нас за людев не чел! Вот и будь выше.
Острие кола сверху было тонким на длину среднего пальца, разве что малость толще, затем медленно расширялось. Какое-то время можно держаться, напрягая мышцы задницы и сжимая ногами гладко обструганный ствол, но никто не продержится вечно. Усталость побеждает любого богатыря, но даже тогда у немногих хватает мужества расслабить мышцы и помочь себе умереть быстро.
Наместник начал кричать и дергаться на колу первым. Его грузное тело просело, кол обагрился кровью и слизью. Завыл еще один, в смертной муке запрокинул голову, кровь потекла темная, будто и не человека казнили вовсе, а вурдалака.
В толпе смеялись, хлопали в ладоши, подбадривали, советовали как продержаться дольше. В воздухе стоял теплый запах свежей крови и свежих внутренностей вперемешку с содержимым порванного кишечника. В толпе собравшихся мальчишки-разносчики бойко торговали ячменными лепешками, булками и пирогами.
Потом часть народа отхлынула к капищу, там жрецы приносили в жертву детей посадника. По подсказке новгородцев пымали несколько ярых сторонников Ярополка, коим пожаловал дома и земли воевод Владимира. Для них спешно начали ставить еще колья, а кому не нашлось места, тех Владимир велел повесить на крюках за ребра возле городских ворот.
Жен и старших дочерей предателей отдал викингам и просто охочим на потеху, младших - в жертву Перуну, а дома - на поток и разграбление. Земли вернул прежним хозяевам, не взяв себе ни щепочки.
Войдан еще в первый день собрал сотников, велел проверить кто и насколько в их старшей и младшей дружинах готов к бою, а кто и к походу на Киев. Все кузницы работали, удивляя и настораживая викингов, круглые сутки. Оттуда выносили охапками еще горячие мечи, топоры, кривые сабли. Заново перековывали коней, готовили к дальней дороге.
Главному войску викингов оставалось два дня хода, чтобы добраться до Новгорода. Владимир спешил за эти два дня переделать все дела, чтобы увести эту жадную до крови толпу в глубину Руси.
Задерганный, усталый, он валился с ног, а в седле проводил времени больше, чем на ложе. Когда приехал в терем, осушил большую чашу крепчайшей кавы, сердце застучало чаще, но сил почти не прибавилось. Кава тоже не придает сил, как объяснил волхв, а берет из его же запасов. Но откуда их брать, если уже все выметено, по сусекам поскреб и вычистил?
Обедал стоя как конь, так еще можно было противиться сну. Когда дверь распахнулась, Владимир ожидал Тавра, но на пороге возник перекошенный силуэт Сувора.
- Княже, к тебе послы!
- Кто? - переспросил Владимир. Сувор двоился и расплывался в его глазах, будто в его личину поселилась Мара.
- Послы!
- От кого? - он ощутил, как сон начал отступать, а сердце похолодело.- От Ярополка? Или от Рогволода?
- Нет, княже. Заморские! Правда, гутарят по-нашему, только язык малость чудной.
- Не до послов,- ответил Владимир.- Накорми, пусть ждут до утра. Утро, мол, вечера мудренее.
- Как скажешь, княже,- ответил Сувор, но остался на месте.- Подождут, так подождут. Только они вроде бы помощи просят!
Владимир горько засмеялся:
- Помощи? У нас? Самому впору вешаться или топиться. Зови! Интересно, кому это еще хуже, чем нам... Нет, приведи их в малую палату. Там сейчас Добрыня с боярами, Тавр. Я сейчас приду.
Сувор удалился. Владимир осушил еще чарку кавы, набросил княжеское платье и спустился в малую палату. Пир там угасал, но пиры Владимира были теми кострами, которые только ждут новой охапки хвороста. Едва Владимир вошел, за столом раздался довольный гомон, отроки забегали чаще, сменили скатерти. Пировали все свои: Добрыня, Тавр, Стойгнев, Панас, Твердохлеб, молодые бояре и двое тысяцких.
Гостей еще не было, но едва Владимир сел, как за дверью послышались голоса. Дверь распахнулась, в палату вошли люди, от которых сразу повеяло железом и кровью. Рослые, крутоплечие, суроволицые, все в доспехах: не парадных, а бранных, погнутых и рябых, словно их клевали птицы с железными носами.
Владимир невольно взглянул на сапоги прибывших. Стоптанные подошвы и сбитые каблуки, пыль заполнила трещины. У одного потертости от стремян, остальные явно бились пешими.
Вперед выступил седоусый мужчина, шлем держал на согнутом локте. Белые волосы свободно падали на плечи. Коричневое лицо настолько иссечено морщинами, что шрамы почти прятались среди них. Глаза у него были светло-голубые, цвета северной морской волны.
- Челом бьем тебе, князь,- густой сильный голос наподнил палату.- Желаем здравствовать в мирном граде Новгороде!
- Благодарствую,- ответил Владимир настороженно, почудилась издевка в слове "мирный".- И вам... желаю того же. С чем прибыли, дорогие гости?
Он широким жестом пригласил их за стол. Пока рассаживались, изучал их внимательно. Это в Царьграде императором может быть слабый старик, а здесь, на украинах мира, вождями становятся лишь те, кто умеет крепко держать меч и с его помощью сплотить вокруг себя дружину себе подобных. Эти гости именно такие. Держатся с достоинством, не простые воины, но в доспехах и при мечах. И видно, что оружием пользоваться умеют.
- Мы прибыли издалека,- сказал седоусый.- Меня зовут Горислав, а это доблестные Ратмир, Всебой и Вышеслав. Мы добирались с западных границ славянского мира... Мы - велеты, а в других странах нас кличут лютичами. Испокон веков мы занимаем земли от реки Лаба и реки Сала на западе до реки Одра или Одер на востоке, от Рудных гор на юге и до самого Балтийского моря на севере...
- Великую землю держите,- заметил Владимир уважительно.
- Увы, земли славянского мира уменьшаются, княже! Да так быстро, что могут исчезнуть вовсе. Германская империя с ее "Дранг нах Остен" давит со страшной силой вот уже двести лет. Еще раньше от ее ударов рассыпалась Римская империя, от мечей германцев пали целые страны. Теперь она обрушилась на нас... Ей нас не сломить, ведь мы - велеты, тевтонов били и бьем. Ни одно войско захватчиков, что приходят к нам, не уходит целым...
Он перевел дыхание, а воин, которого он назвал Ратмиром, вклинился горячо:
- Мы бы справились с Германией сами, ведь мы - велеты, а то и послали бы своих героев в их земли, чтобы там разрушили все и сожгли, а детей увели, дабы навсегда стереть с лица земли этот подлый род... если бы не бодричи! Этот подлейший союз, что всегда враждовал и воевал с нами. Он пошел с Германией, чтобы одолеть нас или хотя бы ослабить!
Владимир обвел взглядом внимательно слушающих бояр. Добрыня сочувствующе кивал, на его широком лице было само сострадание.
- Но ведь бодричи,- сказал Владимир осторожно,- гм... у них те же боги, тот же язык, та же одежка... Сколько их в союзе?
- Всего лишь десятка два крупных племен и полсотни мелких.
- А у вас?
- Наш благородный союз лютичей объединяет двадцать больших племен,- ответил Горислав с достоинством,- где живут исполненные доблести мужи и целомудренные женщины! У нас ищет защиты множество независимых племен, которые взамен дают нам своих храбрых воинов! Их не менее пяти десятков.
Его бояре закивали, глаза их горели гордостью. Горислав продолжил после отмеренной паузы, что придавала его словам больше веса:
- И мы, и даже презренные бодричи, даже врозь могли бы стереть с лица земли Германию! А уж вместе... Но нам приходится драться против этих собак бодричей, а Германия тем временем захватывает ихние и наши земли!
Молчание было тяжелым. Тавр спросил внезапно:
- А вы, лютичи, никогда не обращались за помощью к Германии?
Горислав пренебрежительно отмахнулся:
- Всего дважды. Или трижды. Да и присылали они не такие уж большие отряды... Но теперь поддерживают бодричей, этих проклятых...
Отроки быстро сняли запачканную скатерть вместе с посудой, а другие мигом накрыли узорной белоснежной, расставили братины с хмельным вином, блюда с жареной и печеной дичью.
Владимир жестом пригласил гостей угощаться, мол, здесь на пиру все равны. А он здесь первый среди равных, не столько князь, сколько витязь, заслуживший славу и уважение своей отвагой и удалью.
- Но чем можем помочь мы?
- Страна у вас могучая. Войн нет. Ну... больших, как у нас. А брат с братом везде бьются, это не в счет. Дай нам войско! Мы готовы платить, сколько скажешь. Разобьем подлых бодричей, рассеем их племена по лесам, дабы следа не осталось, и будет одна сильная держава. Мы заставим трепетать Германию и другие западные страны! У вас Русь Восточная, у нас будет Русь Западная. Две великие державы будут править миром. А нападет кто - отобьемся хоть от всего света, если спина к спине!
- Хорошие слова ты рек,- ответил Владимир. Он понял, что прячет глаза. В палате повисло тяжелое молчание. Воеводы и бояре опускали головы. Тавр покраснел так, что смотреть было страшно. Владимир первый раз видел, чтобы все видавший боярин покраснел. Все поглядывали на Вячеслава, бодрического боярина, что сидел за вторым столом от князя. Прибыл в прошлом году, просил помощь супротив проклятых лютичей, этих вот самых, но не получил, остался в Новгороде, прижился, сумел заслужить уважение честью и отвагой.
Добрыня сопел сочувствующе, ложка в его пальцах гнулась, вдруг распалась на две половины. Он выругался зло, с такой злобой, будто кто наступил грязным сапогом на его девственную душу.
- Хорошие слова,- повторил Владимир мучительно. Язык прилип к гортани, губы вело. Все отводили взоры, только велеты смотрели в упор. Измученные лица были ожидающими. В глазах горела страсть.
Что он мог ответить? Что сами, как голодные псы, сцепились в драке за мозговую косточку - великокняжеский стол в Киеве? Что снова пошли войска друг на друга, что и здесь бьются славяне не с чужеземцами, а друг другу секут головы, устилают поля трупами? Много народу на Руси, если поглядеть после побоища на бранное поле! На залитой красным земле, где все ямки заполнены кровью - горы мертвых тел, павших безусых парней, которым бы еще жить да жить, пахать землю, строить города, населять мир потомством!
Бодричи призвали на помощь Германию? Но смеет ли возмущаться этим тот, кто призвал свеев, чтобы с ними идти на родного брата? Ярополк вовсе сотворил непотребное! Бодричи хоть немцев позвали, народ одного со славянами корня, а тот вовсе печенегов кликнул, степняков, лютых врагов любого землепашца, народ вовсе дикий и невесть откуда взявшийся... Не говоря уже о том, что их вождь пьет из черепа их отца, великого князя Святослава, бахвалится победой! Это он, Владимир, любил ревнивой любовью затурканного сына, что видит блистающего отца лишь издали, а для Ярополка он еще и благодетель, при жизни отдавший ему престол в Киеве!
И вот сшибаются в страшной сече русские полки, реки выходят из берегов из-за перегородивших русло трупов. Кровавые ручьи бегут по земле, сливаются в реки, а те до самого моря текут красными как закат... А тем временем польский король Болеслав захватывает оставшиеся без защиты окраинные русские земли, богатые людьми и городами, на юге печенегам отдали земли для поселения, теперь их и силой оттуда не выбьешь...
Что сказать посланцам полабских славян? Не только они, родственная русичам по языку и вере Пруссия, с которой Русь в родстве и торговле, в одиночку бьется против Германской империи. Пока сражается успешно, держит земли по южному берегу Балтийского моря между нижним течением рек Висла и Неман, даже сама переходит иной раз в наступление, вторгается на германские земли, но выстоит ли? Германия, раньше соседей успевшая собраться в единый могучий кулак, в единое королевство-империю, даже во сне видит богатые земли славян-пруссов захваченными, а самих пруссов - истребленными или онемеченными... Сокращаются границы славянского мира! Если верить волхвам, то за последние два-три поколения сократились вдвое. Если так пойдет и дальше, еще через три поколения род их исчезнет! О них вспомнят как сейчас вспоминают халдеев или филимистян...
- Дорогие мои,- сказал он и сделал усилие, чтобы проглотить комок в горле.- Такие важные вопросы решаю не я один... Отдыхайте, располагайтесь в нашем городе. Вам выделят лучшие дома для постоя, ваших людей... у вас большая дружина? разведут на постой. А мы будем советоваться с воеводами и боярами. Подумаем, и дадим ответ... А пока верьте, сердца и души наши с вами!
- Спасибо, княже,- ответил Горислав.
Лицо его дернулось, глаза блеснули влагой. Он поднялся, остальные тоже стали подниматься. Владимир быстро встал, жестом удержал их на местах:
- Прошу вас, дорогие гости, продолжайте пировать! Со мной уйдут только Тавр и Войдан, мне нужна их помощь. А потом вас отведут в палаты, где сейчас метут и готовят для вас.
Когда с ним вышли оба воеводы, Тавр сказал понимающе:
- Язык не повернулся? Ладно, сами увидят каким свинством занимаемся на Руси. Война между лютичами и бодричами покажется детской забавой! Сами уедут, ничего объяснять не надо будет.
На пороге своей комнатки Владимир велел:
- Войдан, варяги - твоя забота. Займи их чем-нибудь. А то начнутся разбои, резня... Они без крови жить не могут. А когда удержать будет невмоготу, веди на Киев.
- А ты?
Владимир отмахнулся:
- Догоню позже.
- Уже в Киеве?
- Надеюсь, раньше. Надо кое-что решить по дороге.
Войдан кивнул, уже доверял чутью молодого князя. Вести варягов, так вести. Он сумеет их занять так, что будут еле ноги волочить, а считать будут, что это они сами так захотели...
Оставшись наедине с Тавром, Владимир бросил коротко:
- Теперь к делу. Задумал я послать посла к Рогволоду полоцкому. Бояре новгородские настаивают, да ты все слышал и сам. Дочь его Рогнеда, красоты несказанной, так говорят... Хочу взять ее в жены. Понял?
Тавр стоял неподвижно. Лицо его словно окаменело. Сколько Владимир не пытался что-то прочесть в нем, ни одна жилка не дрогнула, глазом не моргнул.
- Ну же,- поторопил Владимир,- берешься?
- Какой ответ привезти? - спросил наконец Тавр. Он снова взглянул в глубину глаз князя.
Некоторое время они смотрели глаза в глаза. Владимир быстро подошел, обнял, поцеловал в щеку.
- Спасибо,- сказал он взволнованно.- Я рад, что в тебе не ошибся. Ты прозреваешь мои задумы. А если так, то ты знаешь, какой ответ мне надобен.
Тавр усмехнулся, в голосе прозвучала издевка:
- Такой ответ, княже, получить будет нетрудно.
Большое войско свеев подошло через три дня. Еще неделю подходили отставшие, на телегах везли заболевших. Не дожидаясь возвращения Тавра, Владимир дал викингам отдохнуть два дня, затем снабдил телегами, дал в помощь две сотни новгородцев, и Войдан повел их на Киев. Владимир еще пообещал догнать по дороге или под стенами стольного града.
Владимир был с боярами, когда прискакал гонец:
- Наши послы возвращаются!
- Где они? - встрепенулся Владимир.
- Въехали в городские врата!
Он быстро оглядел зал. К счастью, здесь как раз были многие знатные и почитаемые новгородцы, старейшины кварталов.
- Привезти их прямо сюда! - велел он громко.- У меня нет тайн от великого града Новгорода, приютившего меня, и славных новгородцев!
Довольный гул был ответом. Все снова рассаживались, с нетерпением глядели на двери. Вид у новгородцев был гордый. Они и здесь решают дела своего торгового града!
Ждать пришлось недолго. За окнами вскоре послышались крики, голоса. Затем шум переместился к крыльцу, загремели сапоги по лестницам. В дверь просунулась голова Кременя:
- Наши послы! Пускать?
- Немедля,- распорядился Владимир.
Он сел на княжеское кресло. Медленно отворились тяжелые створки. Бояре и воеводы расступились, по широкому проходу к князю прошествовали трое: Тавр, Храбр, Стойгнев. Тавр был в разодранной одежде, бледен. Лоб его пересекал свежий багровый шрам, хорошо заметный даже на темном от солнца лице.
Остановились в трех шагах от князя, отвесили поклон. Владимир смотрел на них неотрывно. Сердце колотилось, но лицо держал неподвижным, как должны держать властители, такое узнал в Царьграде.
- Челом тебе, князь! - сказал Тавр наконец.- Челом и славному Новгороду!
В голосе его прозвучала боль. Храбр и Стойгнев потупили взоры. Они были бледные, исхудали за обратный путь.
- Что-то вы невеселы,- сказал Владимир резко. Он возвысил голос.- С чем прибыли?
- Не вели казнить, княже... Все исполнили в точности. Сказали, что храним обычаи земли нашей, как велели боги, как хранили покон Рюрик, Олег, Игорь, Святослав... Еще передали, что ты, князь новгородский, предлагаешь Полоцку вечный мир и любовь, а в знак братства просишь отдать за него дочь Рогволода...
Голос Тавра прервался. Его спутники не поднимали голов. В палате наступило грозовое молчание. Слышно было, как далеко за теремом истошно вскричал петух.
- Говори же! - велел Владимир.
Тавр произнес в мертвой тишине, когда все затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово:
- Княже... непотребные слова, хоть и сказанные благородным князем, недостойно повторять кому бы то ни было...
- Говори! - вскрикнул Владимир.
Он привстал, затем, как будто опомнившись, сел и положил руки на подлокотники кресла.
- Княже... это такие слова, что и самый подлый раб устыдился бы их низости. Негоже нам...
В мертвой тиши, когда слышно было, как звенит напряженный воздух, Владимир сказал тихим зловещим голосом:
- Го-во-ри...
Тавр судорожно перевел дыхание, по его лицу пробежала тень. Глаза расширились, он словно бы снова увидел нечто ужасное:
- Рогволод сказал, что ты - подлый раб и сын рабыни, что ты недостоин носить одежду свободнорожденного. Ты - тралл, по тебе плачет ошейник...
В палате пронесся вялый шум недовольства. Владимир заметил и две-три ехидные усмешки. А Тавр повысил голос, сказал горько, словно выплеснул чашу змеиного яду:
- Еще он сказал, что все новгородцы - подлый сброд рабов. Потому они и приняли князем раба, потому что сами твари. Они ничего кроме плетей не заслуживают, но у него хватит плетей, чтобы проучить их всех!
Теперь все потонуло в грозном реве. Гул стоял такой, что во дворе послышались испуганные голоса, тревожно заржали кони. По всей палате мелькали красные от гнева лица, у других вовсе бледные от ярости. Вздымались кулаки, над головами блистали клинки мечей. Слышались сиплые от лютости голоса:
- На Полоцк!
- Проучить!
- Стереть! Как Святослав стер с земного лика хазар!
- Рабы? Да мы их... Да мы...
- Князь! Что молчишь? Ты князь или не князь?
- Сжечь! По камешку разобрать!
По палате метался бледный тысяцкий Твердислав, верный, преданный, но не шибко умный, успокаивал, утихомиривал к досаде Владимира. Наконец шум начал стихать, теперь уже Твердислав повернулся к Владимиру, раскинул руки, сдерживая других и как бы сам говоря за всех в палате. Лицо его было перекошено как у падучего, он давился яростью. Зубы стучали как в припадке, изо рта брызгала слюна:
- Княже! Немедля... слышь, немедля, веди нас! Сотрем, зничтожим! Нас, вольных новгородцев, плетьми? Никто так не оскорблял нас, да за это только кровью...
- Кровью Рогволода! - закричали из заднего ряда.
- Кровью Рогволода и всего его выплодка,- сказал Твердислав хищно.- Нас запомнят! Они узнают руку новгородцев!
Владимир молчал, черные глаза украдкой просматривали злые лица. Крики раздались еще свирепее:
- Князь! Пошто молчишь?
- Князь, веди нас, а то...
- Княже, это воля всего народа новгородского! Если не послушаешь, то вот тебе бог, а вот порог! Призовем другого князя, что возьмется отплатить за обиду великую.
Владимир поднялся, вскинул руку. Шум начал медленно стихать. Толпились поближе, ловили что скажет.
- Люди новгородские,- голос его был несчастным, все слышали, как дрогнул и задрожал, но юный князь справился с собой, сказал тяжелым, но сильным голосом: - С нелегким сердцем принимаю решение... Обиду, которую нанес мне Рогволод, прощаю...
Палата взорвалась негодующими криками. К нему лезли разъяренные лица, озверевшие, оскаленные, горящие злобой и ненавистью. Был миг, когда Владимир дрогнул: как бы в самом деле его не вышвырнули прямо из окна. Он поспешно вскинул обе руки, крикнул звучным голосом, перекрывая шум, каким кричал на поле битвы:
- Тихо!!! Я сказал, прощаю свою обиду! Но никогда не прощу обиду, нанесенную Новгороду. Я здесь с малых лет, это мой родной город, здесь моя душа и мое сердце. В каждом из вас - частица моей души. Кто плюнул на вас, на мой город - плюнул в мою душу... Я поведу полки на Полоцк! А вы, дорогие мои, увидите, как будет воевать за вашу честь и доброе имя ваш новгородский князь Владимир!
Он нетерпеливо ходил по горнице, ожидая Тавра. Когда тот переступил порог, молча обнял его, расцеловал, быстро провел в свою потайную комнатку. Там еще раз обнял, усадил на скамью.
- Спасибо!
Тавр загадочно усмехнулся:
- Чудно говоришь, князь. Нам отказали с таким позором, а ты благодаришь?
Владимир отмахнулся:
- Ладно, я к твоим шуточкам уже привыкаю. Трудно было расшевелить того надменного гордеца?
- Нисколько. Обыкновенный вояка, сильный и суровый, типичный викинг. Споры привык решать мечом. Ума у него не больше, чем в той лавке, на которой сидишь. Напротив, я следил, чтобы не переборщить... А то бы не только бород, но и голов бы лишились.
- Вам стригли бороды? - воскликнул Владимир уже в непритворном гневе.- То-то вижу, чего-то тебе недостает...
Тавр отмахнулся:
- У меня была и так лишь для виду, короткая. Я вообще больше люблю обычай брить подбородок и щеки.
- Почему не сказал в палате?
- Такой крик стоял, слова не успел вымолвить.
Владимир на мгновение задумался, Тавр видел, как потемневшее лицо внезапно просветлело. Князь сказал негромко:
- Даже лучше, что не успел... Мол, постеснялся, вражду к тому же разжигать не хотел... Правду утаил ради миролюбия! Скажем погодя, когда страсти начнут стихать. Выберем нужный момент, когда потребуется взрыв недовольства и... Ну, Тавр, много ты перенес за меня на тайной службе.
Тавр медленно пожал плечами:
- Служба была недолгой. Это еще ничего... А что будет дальше?
Владимир оскалил зубы:
- Не тревожься, дальше будет еще хуже. Ты же знаешь, жизнь как в сказке: чем дальше, тем страшнее. Но за эту службу жалую тебя званием воеводы... и даю изгонный полк!
Тавр вскочил:
- Княже! Это слишком велика честь. Я молод, а к тому же - незнатен. И так косятся, что ты пожаловал меня боярством. Обойдя многих, не вызову ли недовольства? На себя - ладно, но достанется и тебе.
- Время удачное,- возразил Владимир.- В какое другое начали бы роптать, а сейчас тебе все сочувствуют. Обиженный, оплеванный, с постриженной бородой - поведешь самый опасный полк мстить за обиду великую! Кто скажет хоть слово супротив?
Сувор принес каву, а молодой гридень по его знаку расставил по столу тарелки с ломтями холодного мяса, миску с горячей гречневой кашей. Тавр поблагодарил кивком, сказал нерешительно:
- При Рюрике в Полоцке сидел его наместник... При Ольге Полоцк уже имел своего князя... Правда, дань платил исправно. Ну, а когда Святослав занялся только чужими странами, а о своей земле думал мало, то Полоцк обрел полную самостоятельность. Теперь это могучее княжество, которое никому налогов не платит, никому не кланяется.
Владимир торопливо ел, молодые зубы перемалывали крупные стебли хвоща, приправу к мясу.
- Полоцкое княжество,- сказал он с набитым ртом,- лежит между нами и Ярополком. На чьей стороне оно будет? Понятно... Но раз на Ярополковой, то нам и головы поднимать нельзя. Князь Рогволод силен и отважен, оба сына - молодые львы, крепкие, как дубы, и могучи, как туры. А дочь... за ее руку любой князь приведет свои войска в помощь!
Тавр кивал, смотрел выжидательно. Когда Владимир умолк, только кашлянул:
- Ну-ну?
- Допустим, мы сумеем захватить Полоцк. Обложим данью, как делалось всегда? А потом они неизбежно поднимутся и ударят в спину! Нет, Тавр. Мы должны поступать так, как никогда никто не поступал.
Тавр смотрел пристально. В глазах болотного цвета словно прошла тень, но лицо не дрогнуло. Опять поторопил, видя что Владимир ищет слова:
- Как?
- Полоцкое княжество...- выпалил Владимир. Он облизал внезапно пересохшие губы, договорил быстро,- должно исчезнуть!
Он задохнулся от своих же дерзких слов. Тавр кивнул, сказал глухим голосом:
- Я надеялся, что ты это скажешь.
Владимир спросил неверяще:
- Ты... в самом деле считаешь, что я прав? Почему не сказал сам?
- Княже... непросто идти против Покона. Мало ли что кто-то думает? Зато мало кто решается. А судьба благоволит к тем, кто... умеет сказать вслух первым. Я, к примеру, не умею.
Владимир перевел дух, сердце колотилось как у зайца. Я тоже такой, хотелось признать честно. Мне тоже трудно сказать такое вслух... Но все-таки... все-таки сказал! Хоть и через силу, но сказал именно он, а не другой.